Корзина
0 ₽
пуста
ГЛАВА ПЕРВАЯ
Пётр открыл глаза… Что за чушь? Он лежал на огромной кровати, над ним нависал высокий потолок, покрытый странными золотыми узорами. На потолке расположился большой светильник — люстра, хрустальная, неэлектрическая. В её лапах прятались огарки свечей.
— Lustre de plafond de bougie (Потолочная люстра для свечей (фр.).), — пробормотал Пётр почему‑то по-французски. Минутку, по-французски?! Откуда он знает французский? Язык Атоса и Арамиса ему был столь же неведом, как и эсперанто. А тут он шпарит на нём как на родном. Ещё на кошачьем замяукал бы.
— С добрым утром, Александр.
Пётр повернул голову и увидел черноволосого кудлатого человека, который обращался… к нему? Незнакомец оказался похож на пуделя: столь же слащавый
и будто игрушечный. Однако надо было как‑то реагировать.
— Я не Александр, — разлепил губы Пётр. — Я Пётр.
Глаза «пуделя» стали холодными. Он колюче посмотрел на Петра.
— Значит, всё‑таки князь сделал эту глупость, — пробормотал он. — Ну что же. Подъём! — внезапно гаркнул незнакомец. — Его светлость не за тем собой пожертвовал, чтобы ты, Петр-руша, — имя молодого человека он
словно выплюнул, — в перинах тут тешкался!
Пётр не понимал, что происходит, и потому не собирался валяться в постели и вскочил в охотку. Окружающая действительность на сон никак не походила — слишком уж остро всё ощущалось. Накануне он уснул у себя дома, в Москве XXI века, закончился ещё один учебный день на историческом факультете МГУ — значит, сегодня должна быть суббота. А тут — сказка не сказка, вообще непонятно что. Как этот пудель назвал неведомого Александра? Князем? Сейчас что, время «до революции 1917 года»?
Пётр иногда почитывал фантастику, и сейчас ему в голову пришло умное слово «попаданец». Он не любил такие истории, считал их глупыми. Приходит чел из будущего и всех спасает.
Почитали бы сначала писатели этих книжонок пер-
вый в истории роман о попаданце «Янки при дворе ко-
роля Артура». Его автор, Марк Твен, умный мужик был, понимал, что знание будущего ничего не даёт, никаких
преимуществ.
Или ещё круче: появляется такой нагибатор в фэнтезийном мире и… ну да —всех нагибает. Ерунда, в общем. Но то, что происходит с Петром сейчас, — это серьёзно. Юноша снова огляделся вокруг. Вот стены, например. Они были покрыты лепниной и голубыми обоями. Пётр вздохнул и незаметно ущипнул себя. Точно не сон.
— А как вас зовут? — обратился он к разбудившему его человеку. Тот ответил не сразу.
— Мефодием меня кличут, — буркнул он наконец. — Камердинер я князев, а не твой. При других я буду делать вид, что ты князь Воронцов. И с тебя спрошу того же. Его светлость так захотел, значит, так тому и быть. Но tête à tête (Наедине (фр.).), увольте-с.
Мефодий старался сохранять суровый вид, но был явно растерян. Пётр тоже был в замешательстве, но в соревновании по грозным гляделкам он намерен был выиграть.
Однако не мог не задавать себе вопросы. Что с ним? Как он попал сюда? Что хотел Воронцов? И что сделал князь? Явно ничего хорошего для себя.
Пётр решил оставить эти вопросы на потом.
— Что я должен сделать сейчас? — спросил он. Мефодий, похоже, чему‑то обрадовался.
— В «Огненный феникс» тебе пора, барин. Князь там учится… учился. — И Мефодий опять помрачнел.
— «Огненный феникс»? А что это?
Камердинер удивлённо воззрился на Петра.
— Академия огненной магии, конечно. Одна из двух великих академий Империи. Что, не знаешь? Ты вообще откуда сам‑то?
— Эм-м-м. Из Москвы.
Мефодий фыркнул.
— Из Москвы, — передразнил он. — Так в Москве и находится вторая великая академия магии — «Ледяной шторм», академия зимы и прочей стужи. Ты чего?
— В моём мире магии нет, — возразил Пётр. — Ни огненной, ни зимней, ни какой ещё.
— В твоём мире… — благоговейно вздохнул Мефодий. — Экуда Алексашка дотянулся‑то. Мальчишка неугомонный. Учёные мужи только гадают, есть другие миры али нет. А оно вот, значит, как. Ну, так вот, — продолжил Мефодий, немного успокоившись, — князь учился в огненной академии, в «Фениксе», вестимо. И сегодня занятия. Тебе туда. Не оплошай, барин, помни, что теперь ты князь Воронцов, человек магический, как все дворяне. Надеюсь, его светлость тебе толику малую отсыпал своих умений.
Пётр тоже на это надеялся. Магия. Брр! Он и в банальных экстрасенсов не очень‑то верил. А если ему фаерболами придётся кидаться? Огненная магия всё‑таки. Ладно, прорвёмся.
— В Академию? Учиться? А разве сегодня не суббота?
Мефодий снова фыркнул.
— Вообще‑то нынче понедельник. Суббота будет, когда рак трубку выкурит.
«Ага, время тут по-иному течёт», — понял Пётр.
— Я не знаю, куда идти, — признался он.
Мефодий на мгновение задумался.
— Клубочек впереди покатишь, — уверенно произнёс он.
Да, здесь в роли GPS был сказочный клубок ниток. Вернее, не сказочный, а самый что ни на есть взаправдашний. «Пора привыкать», — сказал себе Пётр.
Клубок оказался синим, такого же цвета, как васильки. Мефодий принёс его из людской — клубок сейчас был у одного молодого слуги, только что взятого во дворец на работу. Его то в кузницу посылали, то к шорнику, то ещё куда. Его клубок и водил.
«Интересно, какие ещё артефакты есть во дворце?» — поражённо подумал Пётр. Ему уже надоело удивляться, хотя он, скептик, оказался в другом мире — а, собственно, почему это произошло? И этот мир словно сошёл со страниц фэнтезийного романа: магия, путеводные клубочки всякие. Действительно, пора было привыкать.
И вот Пётр покинул стены дворца и очутился на улице. Стояла осень, ещё не зима, но воздух уже хрустел от лёгкого морозца. На молодом человеке было чёрное пальто с меховой подкладкой. Мефодий сказал, что это мех ондатры. Впереди Петра по булыжной мостовой катился шерстяной колобок.
Перед юношей расстилался Петербург. Но не привычный, XXI века — чуть тёмный, заскорузлый от воспоминаний о былом, — а живой, бурлящий. Незнакомый. Пётр любил Петербург, бывал в нём по паре раз за год. Но таким не видел его никогда.
В небе под облаками скользили разноцветные дирижабли. Пётр насчитал их пять штук. Один из дирижаблей летел очень низко, и хорошо была различима парусина его оболочки, а также винт на хвосте. Винт мерно вращался, и небесное судно, чуть раскачиваясь, медленно плыло вперёд, преодолевая довольно сильный ветер.
Пётр мог поклясться, что без магии эта махина не смогла бы лететь. Но изумляли не только дирижабли. Парня обогнала карета из дутой бронзы, запряжённая четвёркой лошадей. Кони были целиком из металла. Неужели здесь, на рубеже XIX и XX веков, существуют роботы?!
Кучер на облучке погонял четвёрку, словно та была живой, — вращая над головой кнутом и бранясь во всю глотку. На Петра он даже не посмотрел. По улицам прогуливались прохожие, не смотря ни вверх, ни по сторонам. То, что Петру казалось чудом, для них являлось обыденным и скучным.
Клубок шустро катился вперёд, но, если что‑то останавливало Петра, тоже прекращал движение и терпеливо ждал.
Так они подошли к своей цели — огромному оранжевому зданию с маленькими балкончиками, поддерживаемыми кариатидами. Это и была академия «Огненный феникс».
— Скромненько, — пробормотал Пётр, разглядывая магическую резиденцию.
Сказать, что он волновался, — это изрядно преуменьшить его чувства. Он ничего не помнил о жизни Александра и не знал, что должен будет сейчас увидеть. Только надеялся, что владение магией — это не память, а свойство, присущее его нынешнему телу.
Пётр начал подниматься по высокой лестнице, но тут заметил, что путеводный клубок больше не трогается с места. Видно, он довёл подопечного до цели и теперь ему нечего было делать.
— Завод закончился, — фыркнул Пётр.
Пришлось спуститься обратно и подобрать клубок. Тот сидел в кармане тихо, но Пётр был настороже: вдруг как выпрыгнет, и пойдут гулять клочки по закоулочкам. А что? Кто их знает, эти волшебные предметы. Было в них что‑то от робота, у которого может слететь программа. Но клубок вёл себя спокойно.
Студенты Магической академии мало чем отличались от студентов МГУ. Но была одна странность, которая не сразу осозналась. В Магической академии были только юноши. А где девушки? С минуту Пётр растерянно оглядывался.
Он видел вокруг себя огромные аудитории и высокие потолки. В одной из аудиторий, чуть в стороне от профессорской кафедры, стоял чёрный рояль. Кто‑то чернявый играл на нём мазурку. Нет, Пётр никогда не слышал мазурки, но почему‑то решил, что это она. Выражение лица музыканта было зверское. Он словно не на клавиши нажимал, а размахивал абордажной саблей.
За кафедрой висела самая обычная школьная доска. Судя по всему, в Академии было много писанины.
Пётр сразу представил картину — сухопарый старик-профессор, радостно улыбаясь, обращается к студентам: «Тема сегодняшнего урока — фаерболы. Правильное создание этих удивительных чар описывается
классическим законом Розенкранца. Достаньте ваши ручки и тетрадки. Записывайте: окружность A разделяем пополам вектором B…»
И всё‑таки где девушки? Любопытство было столь велико, что Пётр не удержался:
— А что, девчонки не учатся? — обратился он к какому‑то студенту, чей вид показался самым дружелюбным.
— Почему? — удивился тот. — Утром я видел Анастасию Толстую, она шла в девичье крыло Академии. Там, в девичьем крыле, сегодня тоже занятия были. Эх, жалко, порознь учимся. Странные вопросы ты задаёшь, Сашка.
Всю эту речь незнакомец выдал по-французски. И Пётр его прекрасно понял.
«Почему единственное, что я помню из того, что знал Воронцов, — это чужой язык?» — в очередной раз удивился Пётр. Отчего‑то это казалось важным. Он надеялся, что этот феномен относится и к магии. Иначе он совсем пропал.
Звонки на занятия в Академии не практиковались. Ничего не гремело, не звенело, вместо этого в аудиторию ввалился мужик сурового пейзанского вида с широкой пепельной бородой и в синем рабочем фартуке и заорал:
— Прохвессор идёт! Кончилась ваша лафа, господа бузотёры! Шапки долой, а кто не в шапках, тем явить почтение прохвессору выражением лица!
— Началось, — пробормотал кто‑то за спиной Петра. — Несть нам воли в сей юдоли скорби.
Пётр опять удивился: он не слишком ожидал услышать родную речь в этом обществе, да ещё столь заскорузлую от вековой пыли.
Вслед за крикливым мужиком в аудиторию буквально влетел ещё один человек, вид у него был примечательный: грубое, будто вырубленное лицо, словно покрытое корой дерево, горбатый нос хищной птицы, серые стальные глаза, пылающие неистовым огнём. По левой стороне лица шёл багровый шрам. То ли герой, то ли киношный злодей, так сразу не поймёшь.
— Профессор Снегин уже здесь, — зашелестело в воздухе.
Снегин быстрым шагом взошёл на кафедру. На студентов он как будто и не посмотрел.
— Графа Румянцева ещё нет, — прошипел сквозь зубы Снегин. — Так и запишем. Ну, мои правила вы знаете. Раз сейчас отсутствует, сегодня его на лекцию не пущу, — злорадно продолжал профессор. — А тема занятия будет важная. И повторять я её не стану. Дураки, которые не смогут её освоить с первого раза, виноваты сами. Время на них тратить не стану! И не сметь помогать Румянцеву! — рявкнул он. — Кто это сделает, экзамен у меня не сдаст. Если ослушаетесь, я это выясню — вы меня за эти годы уже узнали.
— Но, Андрей Кириллович, у Румянцева уважительная причина… — попытался кто‑то оправдать отсутствующего слушателя.
— Единственная уважительная причина — это смерть! — взревел Снегин. — Если он умер, то лекцию я повторю, но только для него одного.
— Так он и умер…
Снегин запнулся. Его лицо то серело, то багровело. Молчал.
— Кто? — наконец свистящим шёпотом спросил он.
— Никто не знает, — ответил тот же голос. — Но возле тела была надпись из нетающего льда…
Голос не успел озвучить, о какой именно надписи идёт речь.
— Лёд? Ледяная магия? — перебил его профессор Снегин. — Всё ясно. Свой ход эти отморозки сделали. Теперь очередь за огнём, за нами…
Занятий в этот день не было, даже неистовый Снегин словно потускнел при известии о гибели ученика. Пётр возвращался домой, находясь в прострации. В его голове уже сложилось некое представление о местных делах, несколько благостное. Российская империя жива, никуда не делась. В этом мире существуют минимум два вида магии — ледяная и огненная.
Всё так, но Пётр полагал, что магии эти сосуществуют мирно, дополняя друг друга. На самом деле всё напоминало скрытую гражданскую войну. Может, из-за этого рухнет империя? А он, Пётр, зачем здесь? Только не говорите, что он должен остановить здешний раздор. Если это так, то всё погибло: Пётр не смог ничего поделать даже с разладом между собой и своей девушкой Катей. Он тяжело вздохнул. Неудачные отношения оставили незаживающую рану. Даже странно, что пятна крови не выступали на рубашке.
